Зацепила-таки, задела.

- Да! Ты это хотела услышать?

Как? Когда? Не понял. Не заметил. Заметил – уже поздно. Глубоко задела, за живое. За то, что еще там осталось – старое, доброе, вечное, всегда спящее в наш век стремительного регресса нижнего женского белья к будящим воображение прыщавых юнцов полоскам ткани, выпячивающим стыд.

Очень близко подошла. Никого же не впускал. Незаметно как-то просочилась и заполнила собой все. Все, как тот тонкий аромат духов, который я по сей день чувствую в комнате, как те карие с явной хитрецой-игрой глаза, которые я вижу даже в дождливых отблесках фар проезжающих автомобилей.

Не подходи больше так близко. Рискуешь. Ты ведь знаешь, что эта безумная страсть погубит нас обоих.

И попросил бы:

- Отпусти! Ведь это бессмысленно. Ну, пожалуйста!

Не могу. Не хочу.

Хотя бы не снилась. Так и там нашла. Говорят, душа душу чует. Судьба?

Прижаться всем телом, зарыться в волосы, вдохнуть аромат счастья. Сумасшедший?

Ненормальный!

У меня ведь четыре руки. Две сейчас перебирают какие-то безделушки на столе, чтобы как-то скрыть трепетное смущение. А еще две невидимые, ласкают хрупкую точеную фигурку.

У меня ведь две пары глаз. Первая за завесой отрешенности прячет глубину нежности, держит рвущуюся душу. А вторая утром, вечером, днем, ночью смотрит неотрывно в твои лукавые омуты, чтобы не заснуть, чтобы не просыпаться. Ты ведь знаешь, глазами разговаривают души.

У меня две пары губ. Одна за ширмой-улыбкой прячет стремление. А вторая давно уже прильнула к твоим губам, чтобы ты ничего не сказала, чтобы даже не успела подумать, чтобы просто поняла все.

А вот сердце у меня одно – честное, доброе, верное. Нелегко пронести его по жизни, когда оно такое. Зато его не обманешь.

Не говори ничего. Слова могут быть не те. Они могут все испортить.

Просто знай, что когда-нибудь ты не услышишь стука своего сердца. Оно будет моим, оно будет у нас одно на двоих.

- Слышишь?

Фото